Ближе к началу учебного 1947 года, в Детском доме ожидалось пополнение. Должна прибыть партия ребятишек, собранных из послевоенных областей нашей страны. Два года назад как закончилась война а сирот всё не убывало. И из телефонного разговора воспитателей, что ездили за ними и сопровождали эту группу, стало понятно, что все дети были сильно опалённые войной.

Размещать уже почти негде было. И чтобы не жить в тесноте, решили ещё до отъезда воспитателей за детишками, быстренько начать строить два корпуса, типа каркасно-камышитовой постройки, или как бы правильнее выразиться, сборно-щитовые, состоящие из щитов с набитыми внутри камышовыми матами. Здания быстровозводимые, будут тёплыми, просторными, а главное светлые и в этой тиши, где расположен детский дом, дети быстро придут в себя и забудут страхи и ужасы, выпавшие на их долю.

На постройку этих корпусов для детей, пригнали бригаду строителей, состоявшую из двенадцати пленных немцев. Руководил ими русский плотник по прозвищу Тырса. Ему помогали ещё 12 плотников, нанятых для строительства, — представители местного населения.

Немцев охраняли четверо конвойных с автоматами. Два конвоира были с Урала, другие два, — с Украины. Первые, — солдаты, из вторых, один был сержант Семён Кухаренко, — он был старшим. Другой, — ефрейтор Михаил Талалаенко, имел звание его заместителя.

Уральские солдаты, были простыми, прошли всю войну в пехоте, мирно уживались как со строителями, так и с местным населением. Детишек, особенно сирот военного поколения, — уважали.

Старшие же, с местным населением вели себя высокомерно. Детей детдомовских почему то недолюбливали, со строителями разговаривали свысока.

Жилые корпуса нужно было построить за лето, поэтому Тырса подымал своих плотников на зорьке, и приступали к стройке, затем сержант будил немцев, те неспешно подымались, приводили себя в порядок, и тоже принимались за строительство. Оставался лишь один толстый немец с полуотсечённым в рукопашной схватке ухом, и выбитыми зубами — повар, и в столовой, — наспех сколоченной из досок поварне, начинал готовить завтрак только для своих.

Строители готовили себе отдельно от немцев: все бывшие фронтовики, они крепко недолюбливали их за содеянное в прошедшей войне. А ещё и за то, что пленных кормили улучшенным пайком и таким, что даже сливочное масло и сахар выдавали. Питание их было лучше, чем у ребятишек детдомовцев, не говоря о строителях, которые питались тем, что сами себе и варили. Преобладала конечно рыба, выловленная в озере. Но на судьбу не жаловались, и работали споро. Немцы же работали лишь под окрики бригадира. Нехотя, не спеша, с ленцой, и всё поглядывали на запад, где была их паршивая родина, и мечтая: «Драх нах Остен!..».

Но стройка шла быстрыми темпами. Тем более плотники были мастеровыми, к тому же, воспитатели, учителя и местное взрослое население помогало им во всём.

Щиты собирались на земле. Готовый щит с прибитой обрешёткой переворачивался, набивался плотно камышовыми матами, затем ещё раз тщательно «подтрамбовывался», и тут же сверху прибивалась обрешётка. С такой двойной обрешёткой не только укреплялись щиты, но ещё для того, чтобы при обмазывании глиняным раствором, после его высыхания, в стенах получался своеобразный термос. Камыш пустотелый, плюс двойная обмазка вымешанная из глины с соломой, всё это и не пропускало холод вовнутрь здания.

Готовые щиты ставились на фундамент, и прибивались к поднизью, — толстой доске снизу, а сверху ложилась такая же доска, — мауэрлат и обвязывалась с другими щитами, а щиты между собой уже превращались в комнаты.

И так щит за щитом, которые ставились с двух сторон с перегородками, и возводилось здание. Легко и быстро.

А уже помощники, в заранее привезённую глину, разбросанную большими кругами лили воду, и она как бы размокала. Затем пригоняли пару лошадей, и начиналась гарцевание глиняной массы. Под копыта в глину вилами кидалась солома, подливали воду, и добрые всадники, — в основном этим занимались мальчишки, — вымешивали замес, и такой густоты, что раствор получался пластичный, клейкий, и при мазке каркаса, забивался во все пустоты. А после высыхания стен, здание становилось ещё прочнее, а самое главное очень тёплым.

Тщательно вымешанная конями глина с соломой оставалась отстаиваться, и прикрытая соломой, поливалась водичкой, чтобы не высыхала, ждала своего часа. Так гарцевались и другие круги.

Вскоре, когда была изготовлена крыша, и здание стояло без окон, начиналась обмазка здания. Строители и местные мужчины брались за вилы, подавали женщинам вымешанную глину. Ленька-водовоз, по кличке Майка, прежде хватив черпак закрашенной в красный цвет поджаренным сахаром браги, растягивал меха своей фронтовой гармоники, и под весёлую мелодию женщины начинали «увальковывать», то есть с размаху всаживать ком за комом смесь липкой глины с соломой в стенку. За обрешётку! За обрешётку! И даже чуток потолще, под разливы с переборами музыку, под песни и весёлый смех. А кое-кто из мужчин, отставив вилы в сторону, и в пляс пускался. За войну люди поотвыкли от веселья и праздников, но жили очень дружно.

В первый день происходила обмазка ровно до половины окон всего здания снаружи. Чтобы не перетрудиться. Да и козлы нужно было ставить более высокие, чтобы можно мазать под самой крышей.

А уже поварята стояли с ведрами воды, и поливали всем желающим умыться. Садились за столы, установленные тут же в тенёчке у стены. Ковшиком наливалась брага из ёмкости в стаканы, и начиналось веселие... Да такое, чтобы на следующий день все нагулявшись и отдохнувши, вновь приходили поработать.

Сыпались шутки, прибаутки, звучали красивые песни, а мужчины, сплошь фронтовики, в ту пору все молодые, истосковавшись по красивым девушкам да вот по такому празднику, между песенными перерывами, успевали давать разного рода трепака. Особенно отличался в танцах один молодой, крепко сбитый приезжий, но донской казак, Дима. Земля гудела от его дробного топота и разного рода вывертов ногами. То взлетал в воздух, то пускался в такой перепляс, или отстукивал такую дробь, что все сидели и заворожено посматривая дышащими глазами на плясуна, и у всех вертелась мысль: «Как так можно?..», «Как же он это делает?..».

А когда зазвучала «Русская », казак Дима, стал приглашать всех дам на танец, и водить по кругу напарниц так, что все удивлялись и умилялись. Дима, со всеми дамами применял в танцах одни и те же «па», но казалось что все по-разному. В польке и барыне водил милых девушек целых три часа без устали, да ещё с таким дробным и игривым перестукиванием, что, в конце концов, и напарница, тут же, по ходу танца, подучившись, мило включалась в задорную пляску, и так же дробно перестукивала в парусиновых сапожках как и казак, частую дробь своими красивыми ножками.

Майка устал рвать свою гармонику, уже обливался потом, весь мокрый, но бросить играть не решался, да ему бы и не дали остановиться. И хватив на лету стакан браги, продолжал играть.

Надо тут уместно сказать, что за четыре года, дамы были крепко сбитыми красавицами, истосковавшиеся по мужчинам, и мужской грубой ласки, а тут казак, молодой фронтовик, их ровесник, приглашает на танец, да как водит хорошо, одно умиление... Отказов не было. Все наплясались... Но вдруг, танцам помешал Майка. Стали заплетаться пальцы и язык, и музыка превратилась в какофонию. Потому ему дали немножечко отдохнуть. Вечер впереди.

Но оставим танцы, гомон и веселие, пусть себе сидят и веселятся, а мы продолжим наш рассказ далее... И закончим строительство одного корпуса для детишек…

Затем также, в таком порядке всё обмазывалось изнутри, давали зданию обсохнуть. Вставлялись окна, побелка, покраска, ставили круглые печи, и здание стояло готовое к заселению.

А строители переходили к следующей постройке.

...Детишек привезли под вечер, 31 девочка и 29 мальчиков. Худые, измождённые длительными переездами, казалось, что они просвечиваются насквозь, мал, мала меньше, от семи до четырнадцати лет, но уже успевшие хлебнуть столько страха и горя, холода и голода, что: «Ни в сказке сказать, ни пером описать…». Взрослые с трудом пережили лихолетье, а что говорить про детишек испытавшие на себе эту самую страшную войну. Все дети из военных областей, из тех, что были оккупированы немцами, и этим детишкам досталось горя, что как говориться через край. У 8 девочек и 11 мальчиков фашисты брали кровь для своих раненых. Брали без меры. Столько сколько захотят брать их медики.

Немцы ведь трусливый народ. Храбрые только с мирным населением. Что может ответить малец или женщина со своим семейством или старый седой старик вооружённому гитлеровцу? Да ничего! Потому что, за неповиновение полагался расстрел!

Чтобы побыстрее накормить сирот, подключили и немецкого повара, разделив детей на две группы. Да и местное население детдома, учителя и воспитатели, несли чего-нибудь вкусненького. Но переесть никому не давали: «Откормим», — звучало со всех сторон.

Даже строители прибежали и несли последнее, всё то, что у них было.

Женщины отходили в сторону, и там стояли и плакали. У многих мужчин глаза почему то тож были мокрыми

Накормили, напоили всех. Стали пересчитывать, — одного мальчика не хватает. Ещё раз пересчитали, — нехватает мальчика Миши двенадцати лет. Мальчонка заметный. На левой руке не было пальцев. Ему, семилетнему дитяти немецкий повар за очистки от картошки отрубил кухонным ножом пол-ладони.

Проверили все здания, нет нигде! Середина августа. Ночи прохладные. Ведь замерзнет мальчонка, простудится. Проверили сад, проверили близлежащие колки, все укромные места — нет мальчика.

Быстренько отвели детишек во вновь отстроенный корпус, воспитатели переодели во всё чистое, уложили в чистую постель, и дети мгновенно заснули. Осталась ночная нянечка и дежурный воспитатель.

Подняли на ноги весь народ, проживающий в детском доме, учителя, воспитатели, нянечки, строители, все кинулись искать Мишу. И уже под утро, с рассветом, нашли дрожащего мальчика за два километра от детского дома в урочище «Дюсалинка», в редколесье, в овраге прятался. Нашли по плачу и слабому всхлипыванию. Продрогшего, и уже с поднимающейся температурой.

Плотник Тырса на руках донёс мальчонку до медпункта, и заботливая фельдшер Полина Петровна тут же кинулась колдовать над ним.

Восемь дней пролежал он в лечебнице. Восемь дней таскали ему вкусненького. На девятый день Миша стал улыбаться. И, наконец, из него выудили ту причину, отчего он сбежал, даже не поужинав. Оказывается, он испугался немцев и страх пересилил его...

Но оставим мальчонку лежать в медпункте, а мы постараемся рассказать правду, почему он сбежал из столовой… Но это уже на следующих страничках, на которых я постараюсь донести до вас, уважаемые наши читатели. всё то, что произошло много лет тому назад, и думаю что вам будет интересно дочитать наш рассказ, и вы его оцените по достоинству.

Слава Богу, что мы казаки!

Казачий корреспондент

Фёдор Аксаков